Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

У Лёши дома жена с маленьким ребенком одна, а мы вторые сутки с работы уйти не можем, надо ехать!

— Лёша, вот молодец какой! Кто у тебя? Сынок?

— Да, — снова улыбнулся Румянцев. — Сын.

— А ты, Сашенька, когда нас своими детками порадуешь, а? Когда женим мы тебя?

— Не знаю, теть Маш, не знаю… Не обещаю, — засмеялся Саша. — Все, Лёх, погнали, а то Татьяна тебя с анализами съест и меня тоже!

— Саша, с Тамарой-то хоть перезваниваетесь? — спросила тетя Маша и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Редко, — соврал, чтобы не расстраивать ее, Саша, потому что с сестрой он не общался вовсе. — Очень редко.

— Что ж вас мир-то не берет, ведь никого не осталось у вас, одни на свете, сестра и брат…

— Что поделаешь, тетя Маша, разные мы с Тамаркой, — вздохнул в ответ Саша.

— Мальчик мой, найди время, заходи к тете Маше! Прошу тебя, заходи, — она сложила ладони ковшиком и закрыла ими губы и подбородок, словно хотела заплакать.

— Ну что вы, тетя Маша! Конечно, зайду! Дежурств много, работать некому, — Саша обнял ее за плечи и поцеловал в лоб. — Зайду, обязательно! Все, поехали мы. Спасибо!

— До свидания! — попрощался Лёша. — Спасибо!

Она махнула рукой:

— Поезжайте! Все! А то плакать стану! А коньяк выпьете, все пройдет, мальчики мои, все. И в душе пройдет, и усталость пройдет… Поезжайте!

Мария Сахвадзе знала, в какой нищете живут сейчас врачи, особенно такие молодые, как Саша. Но знала она и то, что он настолько независимый и деликатный человек, что никогда в жизни не позволит по отношению к себе ничего, даже отдаленно напоминающего подаяние. Однако пока Гурген ходил за коньяком в погребок, Мария успела тщательно завернуть и подложить под хлеб и зелень восхитительно теплый, увесистый сверточек со свежей долмой. «Пусть покушают мальчишки, Саша так любит долму, — думала она с умилением. — Пусть покушают, ведь голодом сидят, а людей резать — силища какая нужна!»

Несмотря на жесткое сопротивление Гургена, Саша отдал ему деньги за коньяк, и они с Алексеем, распрощавшись с Сахвадзе, наконец сели в машину и уехали.

— Слушай, Сань, — задумчиво сказал Лёша, — а Гурген совсем на грузина не похож. Почему?

— У них одна из бабок русская. Тети-Машина мать. Вахтанг грузином получился, младший брат, а Гурген, действительно, совершенно не похож.

— А отец у них кто? Богатая семья, видимо?

— Очень богатая! Отец раньше был директором ресторана «Заельцовский», н-да, ни много ни мало. Он уже очень пожилой человек, намного старше тети Маши, и почти отошел от дел. Гурген всем заправляет.

Они замолчали. Сил говорить почти не было, и каждый думал о своем.

Лёша — о том, как все вокруг любят его лучшего друга Сашу Королькова, и что даже его, Лёшины, родители воспринимают Сашу почти как второго сына. Только вот почему-то старшая сестра Саши, которую Румянцев никогда не видел, не проявляет к нему никаких родственных эмоций. Странно… Странно и незаслуженно, думал он.

Саша же размышлял о том, что, пожалуй, тетя Маша Сахвадзе больше мать для него, чем была своя собственная, которая никогда, как бы ни страшно это было осознавать, его не любила. «И почему тогда я не рассказал тете Маше про Катю, — думал он. — Может, все сложилось бы иначе, если бы у меня хватило ума просто поговорить о ней с кем-то, кто старше, мудрее меня. Теперь уже ничего не исправить. Я сам все испортил, а она никогда меня не простит, козочка…»

Он так тяжело вздохнул, что Лёша с удивлением посмотрел на него и спросил:

— Чего ты, Сань? Все проходит… пройдет и это.

— Ты прав. Все проходит, — ответил Саша, понимая, однако, что с самим собой кривит душой: он был абсолютно уверен в том, что все, связанное с Катей, не пройдет никогда.

Татьяна с годовалым Серёжкой на руках стояла в крошечной прихожей однокомнатной хрущевки и злилась: «Что за идиоты, — думала она, — сколько можно ехать уже!»

Когда Лёша и Саша ввалились в квартиру, она сразу накинулась на них:

— Вы че, вообще оборзели?! Лёша, ты себе хоть немного представляешь, как я задолбалась тут одна с ним?! Ни в магазин выйти, ни в сортир элементарно сходить! Капризничает, орет, не спит, снова орет, — она тряхнула ребенка, поудобнее устраивая его на согнутой руке. — Тяжелый ты какой, сынок, е-мое!

— Таня, не голоси! — устало попросил Лёша. — Дай раздеться и в душ сходить. У нас пациентка умерла… прямо на столе.

Таня, прижав ладошку к губам, ахнула:

— Да ты что?! Боже мой…

— Пока с ментами, пока Саньке вон швы наложили…

— Танюш, потерпи еще десять минут, — умоляюще сказал Саша. — Мы в душ сходим, и я Серёжку уложу! Пожалуйста, Тань! Давай, Лёх, я первый.

Он снял кроссовки один об один, прошел на кухню и, вытащив из пакета драгоценные бутылки, поставил пакет на стол. Бутылки убрал в безопасное место — на широкий подоконник.

Татьяна с ребенком на руках тоже зашла на кухню.